Последний урок

ПОСЛЕДНИЙ УРОК

- Да, - говорит Менахем. – С Кириллом тяжело. На прошлом уроке пришлось выдерживать натиск его кавалерийского атеизма в духе «Гагарин в космосе бывал, Б-га не видал».
- Ну, - отвечаю я ему, - такой малоинтеллектуальный атеизм не опасен. Большинство ребят в их классе достаточно высокоорганизованы, чтобы просто посмеяться над этим.
- Он опасен для самого Кирилла, - с горечью отвечает Менахем.
Менахем очень немногословен, но я почти всегда с полуслова понимаю, что он хочет сказать. Сейчас это значит: «Каждый человек бесценен, и Кирилл тоже. Жалко, если он увязнет в этом болоте».
- Не увязнет! - утешаю я Менахема. – Перерастет.
- Безрат ашем! - вздыхает Менахем. – Дожить бы до того часа, когда я увижу Кирилла, читающего «Тхилим»*.
Менахем Оренштейн – хабадник. Живет он в поселении Цофим в Самарии, а работает, как и я, в школе-интернате Кфар-Ситрин с еврейскими детьми, приехавшими в Израиль из России и Украины по программе «НААЛЕ». Я преподаю английский, а он - математику. Менахем обожает наших детей, он сидит с ними в урочные и неурочные часы.Часто остается в интернате на ночь и ведет занятия даже после отбоя. Они, дурачки, еще не понимают, что хороший багрут – это их жизнь. Он понимает. Я тоже понимаю, но при этом злюсь на их героическую борьбу за право на все забить и ни хрена не делать и постоянно срываюсь на них. А Менахем, как бы ребенок ни сачковал, всегда остается – сама доброжелательность. Но это – снаружи. Внутри же у него все кипит, просто, в отличие от меня, он виду не подает. И так же Менахем переживает, когда сталкивается со страшным парадоксом: ребенка вырвали из галута, а он тоскует по галуту. Ребенка пытаются приблизить к вере, а он зо всех сил пытается от нее отдалиться. «Значит, не достучались!» - переживает Менахем и изо всех сил пытается достучаться.
Троих детей из нашей школы, круглых сирот, он фактически усыновил. Один из них, Иоська, которой был у нас головной болью и вообще в Ситрине недоучился, благодаря Менахему все-таки закончил двенадцать классов, сейчас служит в боевых частях, в бригаде «Кфир»...

*«Тхилим» - книга псалмов
- И каждый день накладывает тфилин, - с гордостью говорит Менахем.
Когда в прошлом году его жена, Рахель, приехала вместе с ним на выпускной вечер, я с удивлением обнаружил, что она чуть ли не всех наших ребят (около ста человек) знает в лицо и поименно. То есть почти все они перебывали в его семье на шабатах и, судя по всему, не один раз. Это не считая тех троих, что фактически живут у него.
Сегодня вечером у Менахема йорцайт по отцу.
- Отмечу его с ребятами, - сообщает он мне. – Им это тоже нужно.
Я понимаю его. Всякий раз, когда человек задумывается о Жизни и Смерти, это его хотя бы на миллиметрик приближает к Источнику жизни.
Менахем идет к ребятам отмечать день памяти его отца и, по такому случаю, вести вечернюю молитву, а я – в мой обожаемый юд-бет.
Последний урок вести особенно тяжело. Дети и так-то на уроках не страдают избытком собранности, а сейчас, на фоне усталости, такое ощущение, будто они только что обнаружили, сколько на свете есть прекрасных вещей помимо английского языка. Единственый, кто радует, это все тот же Кирилл. Он на меня уже два дня, как смертельно обижен за недостаточно вежливое обращение, и теперь в знак протеста ходит на все уроки и отвечает чуть ли не лучше всех. Вот думаю, не распространить ли этот опыт и на остальных.
Урок заканчивается, и мы в учительской вновь встречаемся в Менахемом.
- Как прошел йорцайт? – спрашиваю.
- Слушали, барух Хашем! – на бегу отвечает он. Он, как всегда, торопится, как всегда, опаздывает на автобус. Се ля ви! Есть столько всего, что нужно сказать ребятам, а времени не хватает!
Я понимаю, что сначит, это короткое «слушали». Это значит, еще одна капля из тех, что камень точат, выполнила свою работу.
- Ты едешь домой? - спрашивает он.
- Нет, у меня еще дополнительные.
- Ну, тогда счастливо!
Мы пожимаем друг другу руки. Менахем отворяет дверь на улицу и проваливается в темноту.
Я начинаю готовить материал для дополнительных занятий. В учительскую влетает израильтянин Шмулик, классный руководитель одинадцатого класса. Шмулик юркий, маленький, то есть настолько миниатюрный, что его даже Шмуэлем называть не с руки – Шмулик и Шмулик. Русский начал учить, общаясь с ребятами, в основном у них, и сейчас шпарит только так. Вот только каким образом ему удается просеивать все, что слышит, оставляя лишь нормативную лексику – ума не приложу.
- Менахема не видел? – спрашивает Шмулик.
Я отвечаю, что Менахем недавно ушел. Шмулик в отчаянии хлопает кулаком по коленке:
- Он просил принести ему суточную свечу. Я принес и закрутился, забыл передать.
Дело в том, что Шмулик, чтобы побольше быть с детьми, переехал с семьей из города в Ситрин.и поселился в караване. Теперь, если кто что дома забыл, бегут к Шмулику. Я обычно стреляю у него зарядное устройство для мобильного. Менахему вот понадобилась суточная свеча для йорцайта – зажечь в память об отце.
- Ничего не поделаешь, Шмулик, йорцайт в Ситрине он провел без свечи. Теперь уже дома зажжет...
Шмулик выходит, а я заканчиваю распечатку на ксероксе текстов, которые на дополнительном занятии раздам моим полиглотикам, и выхожу на улицу. Скоро ужин. Нужно заглянуть в столовую пораньше и успеть напомнить всем до одного о предстоящем занятии, чтобы потом не было радостного: «А я не знал, что у нас дополнительные!»
Столовая находится метрах в трехстах от учительской. Двое ребят, обгоняя меня, на ходу бросают: «Там на дороге что-то случилось! Кого-то сбила машина»
Шоссе отсюда просматривается очень хорошо. На нем творится нечто непонятное. Вереницы машин не несутся, как обычно, а стоят, как вкопанные. Этакая светящаяся гирлянда.Мимо них
с ревом носятся полицейские «синеглазки».
Что происходит? Почему перекрыли движение?
У столовой топчутся старшеклассники.
- Дядя Саша, выясните, пожалуйста, в чем дело. Тут всякие слухи... Сейчас звонили Менахему, подошел какой-то израильтянин, сказал, что Менахем плохо себя чувствует.
Я опрометью бросаюсь к воротам. Навстречу – рыжебородый Шай, директор общежития.
- Шай, что случилось?!
Шай берет меня за плечи, отводит в сторону.
- Пока ничего не говори ребятам. Менахем погиб.
У меня одно лишь желание – проснуться.
Я сообщаю жуткую новость двум другим подошедшим учителям – Исраэлю и Натану. Не обращая внимания на их возгласы ужаса, предупреждаю, чтобы пока подержали язык за зубами, и выскакиваю за ворота. «Амбуланс» в десяти шагах от меня, но к нему не пускают. А там – Менахем. Там - мой друг.
Головою я понимаю, что реакция детей, когда они узнают о смерти любимого учителя, непредсказуема, и потому дети в этот момент должны быть под контролем. Но при этом явиться к детям в столовую и вести себя так, будто ничего не произошло?! Извините...
Я ухожу на какой-то пустырь и брожу там, пока меня из оцепенения не выводит звонок директора, рава Хаима.
- Ты в школе? Это очень хорошо. Сейчас нужно, чтобы как можно больше русскояычных учителей были с ребятами. Им сказали в семь собраться в классах. Ты подойди в десятый класс.
Я подхожу в десятый. Ученики сидят в полной тишине, еще, должно быть, понятия не имея о том, что произошло, но кожей ощущая, что на всех на нас надвинулось что-то ужасное.
Входит рав Хаим и сообщает ребятам о случившемся. Все в оцепенении. В тишине, которая сейчас в прямом смысле гробовая, проходит минут пятнадцать. Шмулик зажигает свечу – ту самую, что не успел передать живому Менахему. Затем преподаватели переходят из класса в класс. Сейчас очень важно говорить с учениками, не оставлять их наедине с самими собой. Мы говорим правильные и важные вещи о том, что лучшие уходят первыми, о том, что надо благодарить Вс-вышнего зо то, что нам выпало счастье встретить на своем пути такого человека, о том, что мир это большая мозаика и у каждого в ней свое место и что там, где был Менахем, теперь зияет огромная брешь, и до конца эту пустоту не заполнить никогда, но если мы будем стараться в делах своих походить на него, то может быть, брешь эта хотя бы станет немного меньше. Но при этом возникает ощущение, что все это слишком мелко, что смерти Менахема адекватно лишь нечто намного большее, неизмеримо большее – Тишина.. Лишь она хотя бы на миллиметрик приблизит нас к Источнику.
Я вхожу в двенадцатый класс. Гришка, один из трех приемных сыновей Менахема, плачет навзрыд. Слезы текут по щекам отличника Славки. Плачет никогда не унывающий весельчак Моше. Кирилл застыл с непроницаемым лицом. Только глубоко в зрачках угнездилась неизбывная боль.
Наш завуч Мени, коорый, несмотря на бородку, выглядит немногим старше своих учеников,
пытается что-то сказать,но вместо этого всхлипывает и закрывает лицо руками.
У одного из ребят подает голос мобильник. Он выходит из класса, вскоре возвращается и шепотом сообщает:
- Иоське сказали.
Завтра, на похоронах, мы увидим Иоську в слезах, а рядом Рахель, с белым, как бумага, лицом, с сухими глазами, Рахель, всегда поддерживавшую Менахема и помогавшую ему во всем, что он делал, живое подтверждение древней истины о том, что любовь это не когда двое смотрят друг на друга, а когда они смотрят в одну сторону.
Наступает время вечерней молитвы. Из классов ребятня ручейками стекается в синагогу. Шмулик уже успел покопаться в компъютере и напечатать фотографию Менахема. Теперь, в трех метрах от того места, где Менахем обычно сидел во время молитвы, на столике стоит его портрет с такой знакомой нам добродушной улыбкой. Под портретом – суточная свеча. Рядом – тетрадка с чистыми листами. Когда год назад у нас скоропостижно умер учитель физики, я в первый раз столкнулся с этой странной традицией – писать письма ушедшим. Понять я ее не могу, но, к счастью, не страдаю олимовской привычкой ржать над тем, что непонятно. Первым пишет Кирилл.
Служба начинается. Я вспоминаю, как Менахем переживал, что во время молитвы ребята не заглядывают в святой текст, а занимаются черт-те чем. Сейчас молятся все до одного.
И жизнью своей и смертью своей...
После молитвы снова начинает говорить рав Хаим.
Я оборачиваюсь. Кирилл сидит возле портрет Менахема. Он читает «Тхилим».

Напечатано в «Новостях недели"